Эволюция на ладони: Станислав Дробышевский — о фактах эволюции, «недостающих звеньях» и собаке-паразите

Антрополог Станислав Дробышевский — частый гость научного лектория Milmax Science в Казани, кандидат биологических наук, доцент кафедры антропологии биологического факультета МГУ, президент общественного движения популяризации науки «Проекты Дробышевского» — в эксклюзивном разговоре для «Идель» с основателем лектория Максимом Цыгановым объяснил, что эволюция — это не прошлое, а сама суть настоящего. Она происходит здесь и сейчас, и ее доказательства можно буквально потрогать руками.

— Давайте начнём с основ. Что такое теория эволюции? Доказана ли она и подвергается ли сомнению в научном сообществе?

— Важно различать само явление эволюции и научную теорию, которая его объясняет. Эволюция как явление природы — это простой факт: каждое следующее поколение в чём-то отличается от предыдущего. Это статистическое изменение частот генов в популяции. Отрицать его так же бессмысленно, как отрицать закон тяготения: от вашего неверия пол под ногами не исчезнет. А теория эволюции — это уже объяснение механизмов, почему и как именно эти изменения происходят.

Вся современная теория сводится к нескольким ключевым положениям. Во-первых, существует наследственная информация (ДНК и РНК). Во-вторых, она изменяется через мутации — случайные ненаправленные изменения. В-третьих, происходит рекомбинация — «перетасовка» родительских генов, что создаёт новое разнообразие. В-четвёртых, возникает изменчивость: в популяции появляются разные варианты генов. В-пятых, выживаемость этих вариантов неодинакова — одни лучше приспособлены к условиям среды, другие хуже. И, наконец, сами условия постоянно меняются, что и направляет весь процесс. На больших промежутках времени даже мелкие изменения накапливаются, приводя к огромным преобразованиям. Оспаривать эти пункты трудно — они прямо наблюдаемы.

И доказательства буквально окружают нас. Самый простой пример — любой газон. Одуванчики на нём разной высоты: там, где часто косят, выживают растения с короткими цветоножками. Это эволюция в реальном времени.

Второе доказательство — наша цивилизация. Всё сельское хозяйство, от пшеницы до породистых овец, основано на искусственном отборе. С точки зрения растения или животного нет разницы, отбирает его хищник, засуха или человек — важен лишь результат: в следующее поколение передают гены не все особи, а лишь обладатели нужных признаков.

Еще один критерий — палеонтология. В любом краеведческом музее вы найдете отдел с останками существ, населявших эти места миллионы лет назад — будь то окаменелые моллюски, кости мамонтов или отпечатки древних растений. Это не кабинетная теория, а материальные свидетельства, которые можно увидеть собственными глазами.

Третья область — медицина. Борьба с инфекциями — это эволюционная гонка: мы создаём антибиотики, а бактерии благодаря мутациям вырабатывают устойчивость. Даже наш иммунитет — результат естественного отбора, пережившего бесчисленное множество эпидемий. И такие доказательства можно множить: палеонтология предоставляет непрерывные ряды ископаемых форм, а современная генетика позволяет увидеть изменения на уровне отдельных «букв» ДНК. Эволюция — не абстракция, а самая что ни на есть рабочая реальность.

— Допустим, эволюция на генном уровне — факт. Но как это объяснить простому человеку? Обыватель не мыслит категориями генов и молекул, которые нельзя увидеть. Объясните, грубо говоря, как из обезьяны получился человек. Ведь этого же никто не видел своими глазами.

— А вот и видели. Это и есть задача палеонтологии — сделать невидимое прошлое видимым. Можно пойти в хороший музей. Правда, в нашей стране с этим сложно — качественных экспозиций по эволюции человека не так много. Я, конечно, пристрастен, но лучшей считаю ту, что мы создавали в Государственном биологическом музее имени Тимирязева в Москве. Есть ещё Дарвиновский музей, палеонтологический, неплохой музей в Иркутске, потрясающий частный Музей истории мироздания в Подмосковье. Там вы воочию увидите цепочки находок: вот древняя обезьяна, вот более поздняя, вот ещё более похожая на нас… Прелесть в том, что в любом краеведческом музее вы найдёте кости животных, которые жили на этой земле миллионы лет назад. Это и есть материальное свидетельство эволюции, которое можно потрогать.

— Но часто говорят, что как раз этих самых переходных форм, «недостающих звеньев», и не найдено. Это миф?

— Абсолютный. Проблема сегодня — не в отсутствии, а в избытке. Их тысячи. Описать все не хватит жизни. Но, конечно, простого ответа на сложный вопрос не бывает. Процесс занял десятки миллионов лет. Если в одном предложении — «эволюционировали под давлением меняющейся среды, постепенно слезая с деревьев». Но суть как раз в деталях: почему одни виды пошли по одному пути, а мы — по другому. Об этом я, например, пишу книги — про параллельную эволюцию людей и павианов, жирафов или свиней. Мы знаем причины, но ещё больше — интересных загадок. Находки продолжаются, и это самое увлекательное.

Если говорить о переходных формах — сейчас проблема не в их недостатке, а в их избытке. В палеонтологии существует совершенно абсурдный миф, что их можно «сложить на одну полку». Это полная чушь. Даже в нашей небольшой университетской коллекции ключевые экспонаты уже не помещаются в два шкафа. А если говорить о реальных масштабах — речь идёт о десятках тысяч находок. Одних только зубов древнейшего примата Purgatorius в Северной Америке найдено более двух тысяч. Или взять Homo naledi: в одной лишь камере пещеры на площади в несколько квадратных метров было обнаружено останки 15 особей. Таких примеров — масса.

В итоге сегодня нет на планете ни одного палеоантрополога, который знал бы все находки. Наука пришла к узкой специализации: один учёный изучает адаписовых приматов, другой — неандертальцев, третий — строение затылочных костей, четвёртый — эндокраны (слепки мозговой полости). Я сам с университетских лет веду каталог находок, и он даже наполовину не полон, потому что информация просто лавинообразна: в одной лишь пещере могут найти две тысячи зубов гигантопитека. И поток новых данных не прекращается.

Более того, у нас есть не только прямая линия предков, но и множество боковых, тупиковых ветвей — такие виды, как хоббиты с острова Флорес (Homo floresiensis), Homo naledi, австралопитек седиба. Их изучение бесценно: оно позволяет понять, почему в одних и тех же условиях одни линии выжили, а другие — нет. Вся эта картина опирается на данные археологии, палеоклиматологии, геологии. Так что когда просят объяснить «в двух словах, как из обезьяны получился человек» — это как попросить описать в двух словах всю историю человечества от бронзового века до наших дней. Бессмысленно. Даже большой музей, занимающий два этажа, может показать лишь основные вехи. Чтобы отобразить всё, нужна была бы динамическая модель всей планеты за миллионы лет. Но это нереально. Поэтому всегда будет существовать некоторая схематизация. Вопрос лишь в том, какая глубина детализации нужна конкретному человеку. Кому-то это, может, и не нужно вовсе — так же, как мне не нужна в повседневной жизни юриспруденция. Но если интерес есть — данные и объяснения всегда найдутся.

— Завершающий, пожалуй, вопрос. Есть ли в современной теории эволюции какие-то нерешённые, глобальные проблемы? Или наука уже разобралась во всём?

— Глобальных проблем, ставящих под сомнение саму суть эволюции, — нет. Ядро теории просто до гениальности: это изменение частот генов в популяциях от поколения к поколению. Было, условно, 5 белых и 100 чёрных особей, а стало — 50 на 50. Вот и вся суть. Механизмы — мутации, отбор, изменчивость — тоже ясны и подтверждены.

Но наука на этом не заканчивается. Есть множество увлекательных частных вопросов и исключений, которые эту картину усложняют и украшают. Например, явление горизонтального переноса генов или эпигенетическое наследование. А есть и вовсе экзотические случаи, которые расширяют само наше понимание эволюции.

Возьмите трансмиссивные злокачественные опухоли, скажем, у собак или тасманийских дьяволов. Это когда раковые клетки одного животного становятся заразными и начинают жить как паразиты на других особях. С точки зрения генома — это всё та же собака. Но с точки зрения биологии — многоклеточное существо фактически породило одноклеточного паразита. Это феноменальное эволюционное упрощение, катаморфоз. Или прионные болезни, где наследственная информация хранится не в ДНК, а в пространственной структуре белка. За это открытие, кстати, дали Нобелевскую премию.

Такого рода «проблемы» — не свидетельства слабости теории, а, наоборот, признаки её развития. И часто какая-нибудь кажущаяся неразрешимой загадка (вроде «нередуцируемой сложности» бактериального жгутика) решается, как только находится учёный, который берётся за её детальное изучение. Проблема часто не в том, что мы не можем что-то понять, а в том, что этим просто ещё никто всерьёз не занимался. В палеонтологии тонны материала годами лежат в запасниках неописанными — не из-за заговора, а из-за нехватки специалистов. Как говорил палеоэнтомолог Алексей Расницын, у него в коллекции есть неописанные семейства насекомых, но описать их физически некому.

Так что главный вызов сегодня — не в опровержении эволюции, а в том, чтобы угнаться за колоссальным разнообразием жизни и описать его. Мироздание сложно, а наших мозгов и рук, увы, пока мало. Но это и делает науку такой интересной.

Автор: Максим Цыганов

Дизайн: Раиль Набиуллин